3df4ac0f     

Полякова Татьяна - Отпетые Плутовки



ОТПЕТЫЕ ПЛУТОВКИ
Татьяна ПОЛЯКОВА
Конечно, глупо было тащиться на дачу в такое время. Я поняла это, когда начался дождь. Накрапывать стало, как только я выехала из города. Небо серое, мутное, я в машине поежилась и включила печку, тогда и подумала: “Кой черт я туда еду?” Можно было вернуться.

Честно говоря, вернуться очень хотелось. Выпить чаю и лечь в теплую постель. И наплевать на Димку, пусть говорит, что угодно.

Если бы у меня ума было побольше, так бы и сделала, но, видно. Бог обидел меня разумом, зато упрямством наградил ослиным, и я продолжала ехать вперед, вглядываясь в темноту за лобовым стеклом. А дождь потихоньку разошелся и где-то на полдороге перешел в тропический ливень.

Теперь моя затея выглядела просто дурацкой.
Дача находилась в глухой деревушке, в сорока пяти километрах от города, причем из этих сорока пяти километра три надо было пилить по проселочной дороге. Я представила, что там сейчас творится, и всерьез засомневалась: удастся ли мне сегодня заночевать под крышей.

Да если и доберусь, радость небольшая: в доме холодно, сыро. Можно, конечно, податься к соседке, тете Кате, она будет рада. Выпить чаю из самовара, потом забраться на печку и слушать дождь за окном. Я взглянула на часы: девять.

Если дорогу не размыло, через полчаса буду в деревне, тетя Катя смотрит телевизор до десяти.
Тут с “дворниками” что-то случилось, я чертыхнулась, пощелкала включателем, “дворники” заработали, но как-то подозрительно неритмично. Мне опять захотелось вернуться. Необязательно домой, можно к папе.

Я вздохнула. Конечно, придется объяснять, почему явилась на ночь глядя. Папа расстроится.

Димку он терпеть не мог, хотя от меня это скрывал. Однако на прошлой неделе папа не выдержал и после очередной нашей с Димкой ссоры сердито заявил: “Я твоему мужу морду набью”, - что было на моего отца совершенно не похоже.
Надо признать: с Димкой мы жили плохо. Выходить за него замуж мне не следовало, хотя, если разобраться, не последнюю роль в этом браке сыграл отец.
Отца я всегда очень любила. Мама вечно была занята в школе: сначала учительницей, потом завучем, а затем и директором. Может, она и в самом деле была замечательным педагогом, но на меня у нее времени не хватало.

Сколько помню себя, мама приходила домой усталой, падала на диван и говорила: “У меня сил осталось - еле-еле телевизор посмотреть”. Зато у отца для меня всегда было время: и на рыбалку с собой возьмет, и на лыжную прогулку, а на концерте в музыкальной школе он всегда сидел в первом ряду: огромный, веселый, добрый.
Вообще, детство у меня было счастливым. До восьмого класса. Когда я перешла в восьмой, отца посадили. Трудно объяснить, что я пережила тогда.

Было это чудовищно, в особенности то, что мама сразу же развелась с отцом. Она кричала: “Жулик, ворюга бессовестный, опозорил семью, пусть сгниет в тюрьме!” Для меня отец стал страдальцем и едва ли не героем, что-то среднее между Робин Гудом и Котовским.

Я писала ему длинные письма, ждала почтальона, ревела, если ящик оказывался пустым, и целовала конверт, подписанный отцовской рукой. Мне было наплевать, что о нем говорят другие, я-то знала: он лучше всех.
Маму все это злило чрезвычайно, очень скоро начались скандалы, в которые охотно встревал отчим (мама через полгода после ареста отца вышла замуж), потом у меня появился брат, в общем, в восемнадцать лет я оказалась в квартире отчима, предоставленная самой себе. Я училась в институте, по вечерам мыла полы в поликлинике, откладывала каждую копейку и с нетерпением ждала, ког



Назад